Русский Берлин 1920-х годов: эмиграция, культура, идентичность

"История русской эмиграции в Германию начинается задолго до того, как на берлинских улицах появились люди с чемоданами, из которых ещё не успели выветриться запахи Петрограда и Москвы, Одессы и Киева. Чтобы понять русские двадцатые годы, сначала на две минуты развернём перед собой карту более долгого пути", - пишет Андрей Чернодаров в своем историко-культурном эссе, которое мы предлагаем вниманию читателя.

Андрей Чернодаров - доктор философии, немецкий культуролог, доцент и коммунальный политик. Проживает в Потсдаме, земля Бранденбург. Автор шести научных книг. Его постоянная тема в лекциях, на экскурсиях и в педагогической деятельности: история и культурные взаимосвязи. Преподовал в университетах Галле/ Виттенберга, Эрфурта, Йены, Лейпцига и Потсдама, а также в Берлинском университете имени Гумбольдта. Одно из основных направлений работы — германо-российские культурные связи. 

Русский Берлин

1. Волны эмиграции

История русской эмиграции в Германию начинается задолго до того, как на берлинских улицах появились люди с чемоданами, из которых ещё не успели выветриться запахи Петрограда и Москвы, Одессы и Киева. Чтобы понять русские двадцатые годы, сначала на две минуты развернём перед собой карту более долгого пути.

В конце XIX — начале XX века в Германию едут учиться, лечиться, работать. Здесь ищут политического убежища противники царского режима. Через германские города проходят евреи Российской империи, спасающиеся от погромов и ограничений. Для кого-то Германия — университетская аудитория, для кого-то — пристанище, для кого-то — пересадка по дороге в Америку. [1]

После революций 1917 года и Гражданской войны возникает эмиграция, которую принято называть первой волной. Люди бегут от насилия, голода, преследований, от крушения привычного мира. Среди них дворяне и рабочие, офицеры и студенты, художники, предприниматели, семьи с детьми. Именно об этой эпохе мы сегодня будем говорить подробнее.

Следующий огромный разрыв связан со Второй мировой войной. Миллионы людей из СССР оказываются в Германии вследствие плена и принудительного труда. Это насильственное перемещение, которое нельзя называть добровольной эмиграцией. Но судьбы тех, кто после войны остался на Западе, становятся частью истории второй волны.

В позднесоветские десятилетия уезжают диссиденты, писатели, семьи, добивавшиеся разрешения на выезд. Для Германии особенно важна история советских немцев. А с конца 1980-х годов и после распада СССР начинается массовое переселение российских немцев и их семей, а также еврейская иммиграция из разных советских республик. [2]

К началу XXI века к этим потокам прибавляется всё более разнообразная учебная, профессиональная и семейная мобильность. Меняются причины отъезда, документы, возможности возвращения.

И всё же через эту историю проходит один вопрос: что человек увозит с собой, когда прежняя жизнь остаётся по другую сторону границы?

Сразу договоримся: «русский Берлин» — историческое название многоголосой среды. Выходцы из Российской империи принадлежали к разным народам и религиям. Русский язык соединял многих из них, но не делал одинаковыми. Даже слово «родина» они произносили, имея в виду разные места и разные судьбы.

2. Прибытие в Берлин

А теперь представим: мы выходим на берлинский вокзал в 1922 году.

Вокруг грохочет город, который торопится жить. Трамваи, электрическая реклама, газеты, кино, танцы. После мировой войны Берлин становится одной из главных столиц европейской культуры. Художники пробуют новые формы, режиссёры — новый язык, а публика учится удивляться тому, что ещё вчера считала безобразием.

Но открытка с «золотыми двадцатыми» обманчива. За сияющими витринами — дороговизна, политическое насилие, усталость после войны. Культурный взлёт соседствует с очень непрочной повседневностью.

Почему сюда едут из России? Германия близка; сохранились старые знакомства и профессиональные связи. Здесь можно встретить издателя, найти типографию, получить заказ. Для обладателя долларов или другой устойчивой валюты падающая марка делает жизнь относительно дешёвой. Для человека, получающего жалованье в марках, та же инфляция означает разорение. Дешевизна Берлина была привилегией далеко не каждого приезжего. [19]

Мы направляемся на запад города, в Шарлоттенбург. Русская речь звучит в пансионах, магазинах, кафе. Возникает шутливое название — Шарлоттенград.

3. Разные причины приезда

Попробуем прислушаться к разговорам этих приезжих.

Один уверен, что большевистская власть скоро рухнет. Он живёт как на чемоданах и не считает нужным пускать корни. Другой уже понимает: возвращаться некуда. Третий приехал напечатать книгу и собирается обратно. Четвёртый ищет художественную среду, зрителя, работу.

В Берлине пересекаются пути людей, которые впоследствии окажутся по разные стороны политических и литературных границ. Здесь бывают Маяковский и Пастернак; здесь живут Набоков и Ремизов. Эренбург поддерживает связи с советской культурной жизнью, а многие его собеседники считают советскую власть причиной своего изгнания. Назвать всех их просто «белой эмиграцией» — значит перестать различать людей. [4]

Мы знаем продолжение их биографий. Они сами его ещё не знают. Отъезд, задуманный как временный, может стать пожизненным. А человек, убеждённый, что уехал навсегда, вдруг возвращается.

4. Высылка и свобода мысли

Осенью 1922 года в Германии появляются люди, за которых вопрос об отъезде решила власть.

Мы называем эту историю «философским пароходом». Но это собирательное название: высылали несколькими морскими и сухопутными маршрутами, и среди высланных были не только философы. Вместе с учёными и публицистами ехали их близкие. За привычным выражением скрывается административно организованное изгнание. [5]

Здесь особенно остро звучит вопрос о принадлежности. Можно ли выслать человека из страны так, чтобы вместе с ним перестала существовать его связь с её культурой?

В Берлине Николай Бердяев участвует в создании Религиозно-философской академии. В ноябре того же года академия открывается. Изгнанники продолжают преподавать, спорить, издавать книги, размышлять о России и Европе. [6]

В этом одна из особенностей русского Берлина: культура продолжается за пределами государства, но не превращается в единый хор. Вместе с ней границу пересекают её старые споры.

5. Документы и условия жизни

Прежде чем зайти в литературное кафе, остановимся у двери государственного учреждения. Здесь эмигранта спрашивают о документах и средствах к существованию.

У многих беженцев больше нет защиты государства, гражданами которого они прежде были. В 1922 году появляется нансеновский паспорт — международно признаваемое удостоверение для беженцев, облегчавшее поездки. Но он не превращает владельца в гражданина Германии и сам по себе не гарантирует работу или постоянное место жительства. [20]

У Константина Котельникова есть показательный пример. В марте 1923 года берлинский налог на жилые помещения предусматривал для иностранцев пятикратную ставку. После обращения русских юристов в мае эту норму пересмотрели в пользу беженцев. Важна не только дискриминация: важно, что эмигранты организованно защищали свои интересы.

Другой пример касается театра «Голубой сарафан». Ещё в 1919 году представители немецких театральных организаций добивались ограничения русских сцен, ссылаясь на отсутствие разрешений и конкуренцию. Культурное восхищение вполне уживалось с нежеланием делиться заработком.

Котельников показывает также зависимость беженцев от продления документов и ограничения доступа к работе. Поэтому объяснять дистанцию между эмигрантами и немцами одним только нежеланием приезжих интегрироваться недостаточно: существовали препятствия со стороны принимающей среды. [3]

Понимая эти обстоятельства, мы иначе слышим слова об отчуждении. Иногда за ними стоит не философия, а страх: позволят ли тебе остаться?

6. Город русской книги

Зайдём теперь в книжную лавку.

Перед нами русские обложки, русские фамилии, знакомый алфавит. В выходных данных — Берлин. Для человека, потерявшего привычную среду, такая книга могла быть почти домашним предметом: её можно открыть и снова услышать свой язык.

Здесь выпускают новые романы и стихи, научные труды, журналы. Русская культура развивается прямо внутри катастрофы.

Особенно интересен Зиновий Гржебин. Он рассчитывает печатать книги в Германии и доставлять их читателям в России. Его предприятие обращено сразу к нескольким берегам. Культурная карта ещё не совпадает с политической: рукопись, книга, автор и читатель могут находиться в разных странах. Позднее разрушение этих связей обернётся для издателя тяжёлым крахом. [7]

Другой пример — издательство «Слово», созданное при финансовом участии немецкого концерна Ullstein. Русская книга возникает благодаря сотрудничеству русских редакторов и немецкого издательского бизнеса. Вот вполне конкретный ответ на вопрос, встречались ли две культуры: они вместе делали книги. [8]

Для художника издательство означает заказ на обложку, для переводчика — заработок, для автора — надежду на гонорар. Рядом с историей литературы идёт история оплаченной комнаты и купленного хлеба.

Сохранить себя — это ещё и суметь прокормить семью, найти работу, остаться участником общей жизни.

7. Кафе и европейская культура

Вечером переместимся из книжной лавки в кафе.

Берлинский Дом искусств, основанный в 1921 году, собирает литераторов разных направлений. Читают новые вещи, слушают, знакомятся, ссорятся. Культурное общение ещё пересекает границы, которые вскоре станут значительно жёстче. Но считать эту среду пространством всеобщего согласия было бы ошибкой: политические конфликты входят и сюда. [9]

На сцене театра-кабаре «Синяя птица» Яша Южный музыка, пластика и декорация складываются в зрелище, обращённое также к немецкой публике. Через спектакль русское искусство выходит из тесного круга земляков. Язык важен, но зритель понимает и цвет, и движение, и интонацию. [4]

А в 1922 году галерея Ван Димен показывает Первую русскую художественную выставку. Берлин встречается с искусством, связанным с послереволюционной Россией, в том числе с авангардом. [10]

Получается удивительная картина: в одном городе одновременно ищут средства сохранить утраченную Россию и показывают искусство России новой. Эти миры спорят, соприкасаются, иногда пользуются одними и теми же площадками.

Но что чувствует человек, когда выходит из кафе на улицу? Каким он себя здесь ощущает?

8. Цветаева и Германия

Для Марины Цветаевой Германия давно существует внутри её собственной культуры.

Ещё в 1914 году, во время войны, она пишет:

«Германия — мое безумье!
Германия — моя любовь!» [11]

Это не впечатление эмигрантки от Берлина двадцатых годов. Между стихотворением и берлинским приездом пройдут годы. Цветаева защищает свою Германию — мир поэзии, музыки, детских воспоминаний — от требования ненавидеть всё, что объявлено вражеским.

В мае 1922 года она приезжает в Берлин с дочерью Ариадной. Позади тяжёлые московские годы, впереди встреча с мужем Сергеем Эфроном. Берлинское пребывание продлится примерно одиннадцать недель. Но короткий срок здесь не означает малой значимости: встречи с литераторами, издательские дела, новые чувства делают эти недели необычайно насыщенными. [12]

Для Цветаевой немецкая культура не требует отказа от русской. Она уже входит в её внутренний мир. Поэтому её пример так интересен: человек может быть глубоко русским поэтом и воспринимать Германию как пространство личной духовной близости.

Но именно эту способность любить чужую культуру как свою Цветаева приносит с собой. Её Германия началась не на пограничном пункте.

9. Набоков и границы языка

У Владимира Набокова отношения с Берлином складываются иначе.

Его жизнь здесь связана почти с пятнадцатью годами — с 1922 по 1937-й. Для Цветаевой Берлин — короткая, напряжённая глава. Для Набокова — большая часть становления писателя. Здесь выходят его русские книги, здесь складывается семейная жизнь. [13]

Много позже, в интервью 1971 года, он признается:

«Едва я перебрался в Берлин, меня охватил панический страх, будто, учась бегло говорить по-немецки, я подпорчу драгоценные залежи своего русского языка». [14]

Для писателя язык — рабочий инструмент и пространство памяти. Утрата России усиливает потребность его защищать. Набоков живёт преимущественно в русском кругу, читает русские издания и сознательно ограничивает своё погружение в немецкую речь.

Но здесь легко попасть в ловушку слишком удобной формулы: прожил долго, а города не заметил.

Заметил. Берлин входит в его прозу через улицы, транспорт, комнаты, случайные движения людей. Уже название рассказа «Путеводитель по Берлину» заставляет нас насторожиться: перед нами писатель, внимательно рассматривающий место своего пребывания. Он может чувствовать себя чужим и всё-таки видеть то, мимо чего местный житель проходит не глядя. [15]

А в том же позднем интервью Набоков сожалеет, что не овладел немецким лучше. Это важное признание: граница, некогда казавшаяся необходимой защитой, впоследствии воспринимается и как потеря возможностей. [14]

Человек может десятилетиями жить в городе, писать о нём, зависеть от него — и всё ещё не называть его домом.

10. Ходасевич и чужое отражение

У Владислава Ходасевича это чувство приобретает почти физическую остроту.

В стихотворении «Берлинское», написанном в сентябре 1922 года, человек сидит за стеклом кафе. Снаружи плывут освещённые трамваи. В стекле смешиваются город, столик и собственное отражение:

«И, проникая в жизнь чужую,
Вдруг с отвращеньем узнаю
Отрубленную, неживую,
Ночную голову мою». [16]

Страшное здесь — не просто чужая улица. Чужим оказывается собственное лицо. Между человеком и окружающей жизнью будто сохраняется стеклянная перегородка: всё видно, но соединиться с этим миром невозможно.

В другом берлинском стихотворении возникает образ «мачехи российских городов». Пристанище есть, родного тепла нет. [17]

Мы слышим поэтическое переживание, а не социологический приговор Германии. Нельзя переносить его на всех эмигрантов. Но оно помогает почувствовать то, чего не сообщит паспортная статистика: новое место жительства ещё не возвращает человеку ощущение цельности.

11. Шкловский и желание вернуться

А Виктор Шкловский формулирует иной ответ:

«Я не могу жить в Берлине. Всем бытом, всеми навыками я связан с сегодняшней Россией. Умею работать только для нее». [18]

Это слова из книги «ZOO, или Письма не о любви», вышедшей в Берлине в 1923 году. Важно, что они входят в обращение с просьбой разрешить возвращение. Перед нами литературный текст, личное признание и одновременно поступок, рассчитанный на решение власти.

Шкловский говорит о сегодняшней России. Ему нужна возможность участвовать в происходящем там, работать в знакомом культурном поле. Сохранить себя для него означает вернуться.

А теперь послушаем того, кто смотрел на тех же взрослых и на тот же город снизу вверх.

12. Берлин глазами ребёнка

Кирилл Арнштам приезжает сюда маленьким ребёнком. Его отец Александр — художник, для которого берлинская издательская жизнь открывает профессиональные возможности.

В поздних воспоминаниях Кирилла остаются игры, прогулки, немецкие друзья. Взрослые помнят, что потеряли. Ребёнок узнаёт мир, который впервые становится его собственным.

Он говорит: «Берлин стал мне родным городом. Берлин — это друзья, детство». А затем объясняет, что при этом всегда чувствовал себя русским. Эти воспоминания подробно рассматривает исследовательница Нель Бельняк. [19]

Есть и замечательная история. Отец показывает издателю рисунки шестилетнего Кирилла, представив их работами знакомого голландского художника. Заинтересованный издатель просит познакомить его с автором. В назначенный час Александр Арнштам приводит сына. Детские рисунки начинают печатать. Так, по рассказу самого Кирилла, начинается его участие в профессиональной художественной жизни. [19]

Здесь перед нами уже не только сохранение прошлого. Возникает новая биография: русский ребёнок становится берлинским школьником и будущим художником, а позже продолжит жизнь во Франции.

Для него принадлежность к нескольким культурным мирам не обязательно означает раскол. Берлин может быть родным городом, русский язык — частью семейной жизни, Франция — местом дальнейшей работы.

13. Отъезд и наследие

Но у этой встречи есть исторический предел.

Уже после кризиса 1925 года русская среда Берлина заметно сокращается. Дорожает жизнь, истощаются средства, рушатся издательские расчёты. Кто-то возвращается в СССР, кто-то уезжает в Париж или Прагу. Этот отъезд связан с экономической неустойчивостью и трудностями обустройства. [19]

В 1933 году нацистская диктатура создаёт совершенно новые угрозы. Для людей еврейского происхождения, политических противников режима и многих деятелей культуры Германия становится опасной. Семья Арнштамов уезжает во Францию в 1933-м, Набоков покидает Германию в 1937-м. [13; 19]

Представим, что мы снова стоим на вокзале. В начале путешествия сюда прибывали. Теперь отсюда уезжают.

Для одного пассажира Берлин останется унизительной остановкой. Для другого — местом, где он написал лучшую книгу. Для третьего — городом детства, который невозможно заменить, даже если впереди долгая жизнь в другой стране.

Их истории связаны общим усилием: после разрыва нужно заново соединить собственное прошлое с возможностью жить дальше. Для этого люди открывают издательство, устраивают литературный вечер, ведут ребёнка в школу, пишут стихотворение. Из таких действий постепенно складывается культура русского Берлина.

Она оставляет нам и предостережение. Когда мы видим в приезжих только национальность или политическую категорию, из поля зрения исчезает самое интересное — различие их жизненных путей. Цветаева, Набоков, Ходасевич и маленький Арнштам не опровергают друг друга. Они показывают, насколько по-разному человек может переживать один город.

Столетие спустя мы читаем их книги и узнаём в немецкой столице места, которые благодаря им стали частью русской культурной памяти. А Берлин получает ещё один слой собственной истории — написанный людьми, приехавшими издалека.

Мне кажется, в этом и заключается смысл нашего путешествия. Границу можно пересечь за несколько часов. Чтобы понять, где теперь твой дом и кем ты остаёшься, иногда нужна целая жизнь.

Редакторские уточнения

Я не использую в тексте данные о количестве русских мигрантов в Берлине, потому что в литературе встречаются очень разные данные от 400 тысяч до 600 тысяч. Данные о численности русских именно в Берлине нигде не подтверждены. Оценки по Германии в целом, разным годам и категориям нельзя смешивать.

Источники и привязка к тексту

Номера соответствуют ссылкам в рукописи. Для книги Котельникова указаны печатные страницы. Интернет-источники проверены 7 октября 2026 года. Мои немецкие выступления использованы как авторский материал для новой публикации.

Сноски

[1] Историческая панорама до 1917 года. Geschichte von Flucht und Migration in und aus Osteuropa. Bundeszentrale für politische Bildung. Открыть источник

[2] Военные перемещения и позднейшие миграции. Geschichte der Migration nach und aus Deutschland; Jüdische Kontingentflüchtlinge und Russlanddeutsche. Bundeszentrale für politische Bildung. Открыть источник

[3] Статус и условия адаптации. Котельников К. Д. Русский Берлин 1919–1933: проблемы и механизмы адаптации русской эмиграции в Германии. М.: ДПК-Пресс, 2022. С. 69–70: документы, работа, жильё и налоговый эпизод; с. 74–75: конфликты вокруг русских театров. Открыть источник

[4] Разнообразие культурной среды. Берлин. Историческая карта Дома русского зарубежья имени Александра Солженицына. Открыть источник

[5] Высылка 1922 года. Философский пароход: семь пассажиров. Дом русского зарубежья и Свято-Филаретовский институт, 2022. Открыть источник

[6] Религиозно-философская академия. Религиозно-философская академия ИМКА. Дом русского зарубежья. Открыть источник

[7] Зиновий Гржебин. Издательство З. И. Гржебина. Дом русского зарубежья. Открыть источник

[8] Сотрудничество с Ullstein. Редакция издательства «Слово». Дом русского зарубежья. Открыть источник

[9] Литературные встречи. Дом искусств. Дом русского зарубежья.

[10] Выставка 1922 года. Galerie Van Diemen. Выставочный проект Berlin Transit. Jüdisches Museum Berlin. Открыть источник

[11] Цветаева о Германии. Цветаева М. И. «Германии», декабрь 1914. В электронных публикациях есть разночтения календарного дня; в докладе приведён только год. Открыть источник

[12] Берлинское пребывание Цветаевой. Саакянц А. А. Марина Цветаева. Жизнь и творчество. Раздел «Одиннадцать недель в Берлине (май 1922 — июль 1922)». Открыть источник

[13] Берлинские годы Набокова. Gedenktafel für Vladimir Nabokov. Bezirksamt Charlottenburg-Wilmersdorf, Berlin. Открыть источник

[14] Высказывание Набокова о языке. Набоков В. В. Телеинтервью Курту Хоффману, октябрь 1971. Раздел «Берлин». Русский перевод. Цитата также дана в предоставленной подборке. Открыть источник

[15] Город в прозе Набокова. Набоков В. В. «Путеводитель по Берлину», 1925. Сведения о публикации и контекст: «Русский Берлин: литературная столица эмиграции», Культура.РФ. Открыть источник

[16] Отражение у Ходасевича. Ходасевич В. Ф. «Берлинское», 14–24 сентября 1922. Стихотворения. Л.: Советский писатель, 1989. С. 161–162. Электронное воспроизведение в Викитеке. Открыть источник

[17] Образ мачехи. Ходасевич В. Ф. «Всё каменное. В каменный пролёт…», 23 сентября 1923, Берлин. Открыть источник

[18] Шкловский о возвращении. Шкловский В. Б. ZOO, или Письма не о любви. Берлин: Геликон, 1923. Заключительное обращение во ВЦИК. Цитата из предоставленной автором подборки «Eingefügter Text(10).txt».

[19] Арнштам и детская идентичность. Бельняк Н. «Русский Берлин» в воспоминаниях Кирилла Арнштама // Филологический класс. 2020. Т. 25. № 4. С. 34–42. DOI: 10.26170/FK20-04-03. Особенно с. 38–39. Цитаты Арнштама приведены по этой статье; первоисточник: «Берлин моего детства», Ежегодник Дома русского зарубежья, 2012.

[20] Нансеновский паспорт. UNHCR. Note on Travel Documents for Refugees; The passion, vision and action of Fridtjof Nansen, humanitarian extraordinaire. Открыть источник